Тот мужчина ехал на серебристом авто –
С виду не разбираюсь в иномарках.
Мы с весной шли нараспашку
и без пальто
Такие влюбчивые обе, яркие
Не устоит ни одна из четырех шин – вжих!
Визг тормозов.
Из элегантного авто – он.
- Ах!
(Что говорить? Как все – вертопрах!)
Извольте, простите, постойте, пустите
К весне! Очень надо познакомиться с вами
Мне.
Ха! Мой задранный нос погряз в облаках.
Поверьте – я очень хотела сказать ему: Даааа!!!!!!!!
Но.
Каблуки оторвав от травы –
только-только
прорвавшейся сквозь асфальт –
Сказала ему:
- Фи! Вы не мой
тип.
Быть может, зимой – да.
Но вообще не знакомлюсь на улице,
так как горда,
упряма и холодна.
Ушла на юг. Он уехал на север…

И почему
я весне не поверила?..

Навстречу движется шляпа
Ваша широкополая
И предложения – не очень скромные
Ведь мы особи разнополые
Полы плаща развеваются
Ветром морским – да-да, мне известно,
Здесь моря не было и отродясь.
Но все же плащ ваш красив до боли,
Дурманен – так же как взгляд, так же как – море
Здрасте, мсье!
Мсье отдает должное моей красоте,
Приглашая сидеть на перилах,
Попивая текилу, и обсуждать без тем
Окружающее.
Знающие люди мне говорят:
Тратишь время на него, лесть – яд.
А нам с ним хорошо на перилах
Льстить друг другу…
с текилой ли,
без текилы…

"Я тебя все равно лю...!"
Ну и люби себе на здоровье, я-то здесь причем??? Заебало.

Полнолуние и депрессия – чувств, впечатлений месиво
Весеннее, снежно-цветочное
Состояние души – замороченное, вымученное:
нынче
модно слыть мазохистом, раскачиваться на кончике сплина
почти так же, как сидеть на луне, ноги свесив
Asta La Vista, Baby – кричать на весь мир весело
И дождиком слезным поливать огороды города
Прыгать с неба на землю за подснежниками на открытках
В ящиках электронных, чтобы ответить: люблю вас, спасибо!
И обратно на небо – синее, электродом стеклянным
Притягивать Божию манну…

Каждая Марь-Ивановна не любит стук поездов, вид рельсов…
Ей нужен билет на тучу, немного помучаться, мучая
Того, кто дарит тюльпаны и живет депрессиями
женскими, цветочно-ночными полесьями,
песками морскими и глупыми песнями…

Из окна было видно: женщина упаковывает подарки
Нежной, гладкой бумагой блестящей – под цвет дождя
Они казались не настоящими, правдой – только она.
Изо дня в день проходил он мимо того магазина
И не решался спросить – правильных слов не умел находить
Но все неподдельное звучит верно, стоит ли мучиться?
Вместе они. Смеются, плачут – учатся рядом идти
Слушать: ах, как вы, милые, чудесно смотритесь,
Сколько у вас впереди! Еще мгновений. Пусть холодов,
Пусть «ожидаемых потеплений» - не важно, главное – вы…

Нарциссы в вазе парижской сини невероятны, конечно, красивы
Какао-шуа – любимый напиток двоих. Счастливых,
Забытых миром, забытого мира ими – любви широта, долгота:
- Здравствуйте, паспорт, пожалуйста – цель визита?
- Плоды инжира (смоквы, яблок ли – вновь ерунда, пустота)
Хотим, как и все – или, как скажете, мы непритязательны
В самом деле, необязательно строить дворцы для нас
Без дворцов – короли.

Как все? Пожалуйста.
Улицы города дождь смывает косыми бейками,
Мчится авто на безумной скорости – нет короля…
Как все? Пожалуйста. Капельки жалости, березы поросль
И за окном… Женщина режет бумагу полосками, красит ее одинокими вёснами…
Где-то по радио слышится песня (знаете, крутится – старая, вечная?)
Голос певицы красивый. Ну, помните? Да, эта самая…
«Не уходи. Постой»…

Выпрямив плечи, она шагала по ступенькам
Из наречий и вопросительных предложений
Неужели
кто-то мог проходить мимо? С милыми улыбками
зыбкими представлениями о вечности
Смеясь, курсором наводить на ее сердце сети
и щелкать, чтобы ей невозможно было
потом отвертеться.
и не улыбнуться
в ответ на их просьбу остаться
Рядом
Из старого ржавого перстня ядом
лить и литься на ранки возле ключицы
Красивой, тонкой
спокойной японкой, безумной испанкой
Солнцем спозаранку в окна к ним заглядывать по их желанию
по необходимости – иначе просто не выжить
не выжать кислоты из луны лимона
Как ей не хотелось бы, но он!..
Не спасется без этого
ее личного лета…

Переверни страницу, новую открой.
Узнай, что грежу журавлиным клином,
Надеждой и вернувшейся весной,
Мечтою, растворенной в небе синем.

Не упрекай за беззаботность дум,
Не удивляйся моему непостоянству…
Пусть, на твой взгляд, я слишком часто лгу
И жизнь воображаю перфомансом,

В дождь без зонта над городом лечу –
Безумно-алогичная кривая
Иль ломаная? Этого не знаю.
И, вероятно, знать не захочу.

Ты все-таки прочти, пока пишу!
Когда-нибудь, перевернув страницу,
Увидишь белый лист и крылья птицы,
Сорвавшейся с карниза в вышину…

Если взять тюбик полуночно-синей (Midnight Blue) и смешать его с морской пеной (Seashell)… И продолжать смешивать, размахивая кисточками по стенам, щекам, зеркалам, до тех пор, пока не останется красок. Если вдруг они закончатся. Но, если вдруг они закончатся, я смогу купить еще. В магазинчике напротив нашего дома всегда найдется вежливый ответ и открытый кредит. Чтобы Мелитина имела возможность смешивать фантазии, а я имела бы счастье лицезреть результаты творческого процесса.
Достаточно двух оттенков для получения Бесконечности. Полночь и пена, а в итоге небо, облака, следы зайчонка на снежной лесной тропинке и еще много чего другого.
Если взять два слова… два любых слова, наобум. И смешать их со своими воспоминаниями, то выйдет рассказик. При желании – роман. Или сага. Одно слово тянет за собой другое, они хохочут, валяют дурака, плачут, утирают друг другу слезки, поют… Они столько могут. Это тоже – Бесконечность.
Пусть это будут два малюсеньких словца. Например, «но» и «да». Даже за ними скрывается целая волшебная страна, полная событий, жизненных перипетий, счастья, боли... Когда я произношу свое «да» (о, надо же, я и не сосчитаю, сколько именно этих «да» я выговариваю за день!), за ним следом тут же разрывается пропасть магических ассоциаций. Я морщусь, как от разряда электрического тока (вы видели умирающего на операционном столе человека?), и жалею только об одном. Что не умею и не хочу рисовать.
Если бы умела, я бы взяла тюбик полуночно-синей (Midnight Blue) и смешала бы его с морской пеной (Seashell)…

Я придумала эту картошку с
карри
ешь и нахваливаешь:
положительные ассоциации
параллели – плюс к любым отношениям
подношения в виде жертв
простейших: выслушивай и кивай
внимательно
в сердце чужую боль
сочтетесь ли? Важно ли?
«боль, боль, боль» –
звенит колокольчиками небесными
Сердцу не бывает тесно
оно растет и превращается
в самый большой цветок в мире
Это вовсе не раффлезия
Это – оно, я верю…

Я налила себе чая. Петр от чая отказался.
- Почему? - искренне удивилась я.
Его глаза заблестели энтузиазмом, и Петр воодушевленно заговорил:
- На чай всегда прилетает мошка. Потом она начинает бешено плодиться. Мошек становится слишком много. Они увеличиваются в числе пропорционально моему раздражению. К тому же я никогда не мог понять, откуда они вообще берутся. Откуда прилетает первая?
Я пожала плечами. Вместо чаепития думать о скрытом местонахождении мошек? Увольте.
- Тогда сделать тебе кофе? - вежливо осведомилась я у гостя.
- И кофе не пью. Растворимый вреден для пищеварения и цвета кожи. Фильтрованный – техногенный пережиток. Пить следует только натуральный, свежемолотый… Но. На дне чашки всегда остается кашица. Гуща. Из-за нее я не могу допить напиток до конца, крупинки стремятся забраться в горло и исцарапать его иероглифами. Я не хочу, чтобы мое горло походило на стены гробниц древнеегипетских фараонов. Тебе приятно, когда твое горло превращается в осыпающиеся стены пирамид?
Вновь, пожав плечами, я промолчала. Вместо чаепития думать о мумифицированных покойниках? Дурь какая.
Взявшись, наконец, за чашку, отогнала от нее воздух – на всякий случай, чтоб предупредить мошек: я начеку. Чашка была прозрачной, я подняла ее и посмотрела на свет: вдруг налила себе кофе по запарке, а там, на дне, копошатся кофеинки и готовятся к старту? Кофеинок не обнаружилось, и я осторожно сделала первый глоток. Петр сидел, скучая, и задумчиво рассматривал створки окна. Или, возможно, его интересовала погода на улице? Только за окном уже стемнело, и погоды рассмотреть не представлялось возможным.
- Слушай, - я резко отставила от себя чашку и начала нервничать, - воду-то хотя бы ты пьешь?
Петр оживился. Блеск энтузиазма и интереса вновь вспыхнул в его – секунду назад совершенно безучастных – глазах. Я облегченно вздохнула.
- Воду, знаешь, смотря какую, - в ажиотаже заговорил он. - Какой у тебя чайник? А вода? Фильтр стоит мощный? Если фильтр слабенький или китайского производства, знай, вода из реки несет в себе отрицательную энергию, накопляющуюся в результате перенасыщения реки продуктами распада. Или, например, негативными эмоциями купающихся в реке людей – ведь весь негатив смывается и попадает в твой чайник.
- Постой-постой! - судорожно проглотив ком в горле, я вскочила на ноги. - Но вода проходит через очистительные сооружения!
- Разве справятся очистительные сооружения советских времен с мощной энергией Сеци? К тому же в воде болтается таблица Менделеева, она и вообще может встать поперек горла, закрыв доступ воздуху.
Я выплеснула чай в раковину – смысл его допивать, он уже остыл?
- Знаешь, Петь, - предложила я. - Давай поговорим о чем-нибудь другом. Расскажи, как доехал, как вообще живется в чужой-то стороне. Детство вспомним, посмеемся что ли. Мы ведь столько лет не виделись! Ты очень изменился, скажу я тебе…
Глаза Петра, выполняя функцию зеркала души, вновь заняли уже узнаваемую мной позицию боевой готовности к анализу. Не знала, что он настолько к нему склонен…
Петр начал бурно развивать тему эмоционального потрясения от резкой географической перемены мест, и вдруг. Мне захотелось прибить его. Я испугалась, что он сейчас, совсем скоро превратится в самую настоящую противную мошку и начнет плодиться, согласно законам размножения этих самых вездесущих козявок.
Но я не могла его просто вот так взять и прибить. Во-первых, я не убийца. Во-вторых, он мой родной брат – родители меня никогда не поймут. Поэтому я прогнала свои эгоистичные желания, принявшись внимать брату со всей силой сестринской любви и понимания.
Через полчаса, слушая Петин монолог, я пришла к выводу, что он, безусловно, прав. Мне и без него давно известно, как жизнь несправедлива. Повсюду нас ожидают невероятные предательства и засады. Чтобы не попадать в капканы судьбоносных пертурбаций, следует задаться целью предотвращения катаклизмов всеми доступными, возможными и невозможными способами!..
Для начала нужно будет отыскать мошечный притон. И избавить человечество раз и навсегда от одной из глобальных бед: вездесущих, бесполезных и вредоносных существ.
Я гордилась своей решительностью и целеустремленностью, как никогда до этого. Надо же! А собиралась пить чай. Какая банальщина и приземленность! Особенно на фоне того, что впереди нас ждут великие дела.

- Откуда ты знаешь?
- А я и не знаю – интуиция.
Так обычно отвечаю я, когда меня спрашивают, откуда я взялась, такая умная, своенравная и упрямая. Отвечать на вопрос «Откуда я» не считаю нужным, это долго и муторно. К тому же ответ не ведет к созиданию, а, значит, для меня, лишен смысла и логики. Смыслы и логика у меня, разумеется, тоже свои личные, никому не доступные и непонятные. Но по этому поводу не стоит переживать. Я считаю, стоит переживать лишь из-за того, что нам дано слишком мало времени – относительно пространства и возможностей. Но и по этому поводу я переживаю недолго, так как всяких дел полно. То на работу идти надо, то зубы отбеливать, то ногти наращивать, то бежать покупать подарки к новому году. Между делами хорошо бы почитать настоящих бумажных книжек. Например, Акунина. Нет, не Акунина – с ним покончено, два года неотрывного глотания акунизма, с меня хватит. Сейчас читаю, и все никак не дочитаю Духлесса – путаю иногда с дихлофосом и не могу найти в книге то место, где остановилась на паузу. Все никак не приступлю к изучению трактата Будосёсинсю. А очень, знаете ли, хочется приступить. Но вряд ли получится. Не хочу сказать, что я не целеустремленная. Или вообще, в основном, как это модно нынче, помешана на фэнтези. Не-е. Фэнтези я решительно отвергаю. А вот Пор-Рояльский учебник прочла бы – не в оригинале, разумеется.
Но в реальности – из учебников – от корки до корки – если быть до конца откровенной – прочла лишь букварь. Но ведь букварь это не шутка? Я бы сказала, букварь – одна из величайших книг, с которых многие великие умы человечества начинали свой путь мудрости. Надо же – я с ними в какой-то момент находилась, практически, на одной тропе. Потом, вообще-то, наши пути разошлись. Но.. это не существенно! Главное, Букварь я прочла в отличие от того же Буратино. Или Пиноккио. Возможно, они потом все-таки азбуку-то осилили – Мальвина заставит кого хошь жить по указке (и отчего я не Мальвина?). А возможно, и нет… Чем там у них все закончилось, так никто до сих пор и не знает! Наверное, один с русской Мальвиной, другой с итальянской феей сошлись. А, может, разошлись, наоборот. Было что-то об этом написано? Или нет? Не помню. Плохая у меня память на события. Просто ужасная. И я совсем не запоминаю лица. Вспоминать лица – это бич для меня.
Лечу. Меня кто-то останавливает и спрашивает:
- О, здрасте! Рада видеть! Как ваше ничего?
А я тупо пялюсь в ответ – нет, здороваюсь, оф кос, – но вспомнить не могу, кто это так радушно меня привечает. Мое «ничего», разумеется, лучше всех, и я тороплюсь скорее исчезнуть, вдруг зададут некий каверзный вопрос, а я не смогу ответить? Хвать меня за рукав и:
- Ну-ка, ну-ка, расскажите, как поживает ваша тетушка Ядвига Карловна? Все так же разводит ризеншнауцеров?
А у меня и нету тетушки с ризеншнауцерами, и не было никогда, и вообще я давно не звонила своей единственной тетушке Анне – маминой сестре – и не интересовалась тем, как она поживает.
Звоню.
Первое. Когда я выхожу замуж?
Второе. Приезжай в гости.
Третье (на вопрос, что прислать к Новому году). Купи мне такую гелевую ароматизированную оранжевую свечку, как я видела в Риге в 83-м году!
Да мне тогда семь лет было, откуда я знаю, что она там в Риге видела в 83-м?
- Конечно, конечно, - обещаю я, - куплю! Именно оранжевую? Может, сиреневую, там, или фиолетовую?
- Нет-нет! Оранжевую, на крайний случай – лиловую!
И тетушка начинает мне с подробностями описывать внешний вид рижской свечки, и я понимаю, что не было подобного экземпляра ни в каком 83 году: ни в тысяча восемьсот, ни в тысяча девятьсот. Просто не могло быть – даже в Риге. Но при этом я понимаю еще и то, что любая свеча, купленная мною, тетушке подойдет. Потому что, считает она, я не выберу абы что, это раз. И, два, у нее этих свечей столько по всей квартире, что она через несколько дней забудет, какую из них высылала ей племянница (я) к 2009 новому году. К тому же она никогда их не зажигает.
А я жгу. Беспощадно. Мне хочется увидеть, как свеча исчезает, сгорая дотла. Но. Я ни разу подобного не наблюдала. Всегда остается от свечи частичка месива, лишь отдаленно напоминающая ее первоначальный вид. Меня это невероятно обламывает. Я даю себе зарок больше никогда не брать декоративных свечей! Но все равно беру: они такие масюсечки-лисипусечки!
…В синих застывают морские ракушки, очень похожие на те, что я находила в детстве и собирала в бесполезную коллекцию на Черноморском побережье. Коллекция давно раскрошилась в чемоданах, но впечатления о ней бессмертны.
В красных свечах я, замечтавшись, и, застыв как тот же самый свечной гель, рассматриваю искусственные цветы, оживающие в моем воображении «секретиками», которые мы закапывали в землю миллион лет тому назад, придавив «нечто» осколком бутылочного стекла. Господи, сердце уходит в пятки, когда я вспоминаю те ощущения «раскопок», цветное стекло в пыли, а под ним то самое «нечто»: мелкие желтенькие цветочки с куста смородины, или листик-самолетик с платана, или фантик от конфетки «Каракумы»…
В зеленом геле замирают пластиковые стрекозы, сидящие на бельевых веревках возле нашего двухэтажного кирпичного дома (без горячей воды и газа) в рабочем, отдаленном по моим детским меркам на космическое расстояние от города, поселке, в те дни, когда высота этих самых бельевых веревок казалась мне недосягаемо-небесной…

Стоптанные туфли байлаора
Снятся мне под утро
полумрак рассвета
перебор гитары
шепот нежных пальцев
я вплетаю в косу
полуночных снов
ярко ярко стало до восхода солнца
в городе далеком
терпким жаром лета
я дышу и слышу
канте
и хочу проснуться
мавританским танцем
и хочу остаться –
обрести свободу? –
огненною искрой
в таборе цыган…

Оказывается, туман – это облако. И облако, оказывается, это вовсе не пар. Хотя и вода. Из носика кипящего чайника вырывается облако. Чайник свистит – возмущенно и раздраженно – я смотрю на него, слушаю джаз Джерри Маллигана, звучащий из моего радиоприемника. А из чайника вылетают облака.
Я, наконец, выключаю газ под чайником. Облака пока не исчезают. Это здорово. Окно. За ним тоже много облаков. На улице пасмурно. Подруга с семьей едет в Париж на новогодние каникулы.
- Какая в Париже погода?
В Париже 27 декабря ясно, плюс три. Плюс три.
Когда мне было три, я, например, не понимала что такое «туалетная вода». Мама кричала всегда – не трогай! Это дорого. А я однажды взяла и вытащила флакон на улицу. Туалетной воды что ли мало? Опустошила пузырек до дна. Мама была в шоке. Правда, потом я реабилитировалась, когда без спроса взяла красивое мамино кольцо с большим синим камнем. Какая-то девочка во дворе очень просила меня подарить его ей. Я и подарила:
- Жадничать нехорошо, - говорил папа.
Кольца хватились лишь через несколько дней. Выяснилось, этот золотой перстень папа подарил маме на первую годовщину свадьбы. Синий камень в кольце оказался, конечно же, сапфиром. Мне невдомек было, что такое «годовщина» и «сапфир». А девочка с перстнем и вовсе куда-то испарилась, как мы ее не искали (благо радиус поиска был невелик: мы жили в поселке, где все друг друга знают), наверное, приходила к кому-нибудь в гости. И ушла. Вместе с сапфиром.
- Жадничать нехорошо, - еще раз сказал папа. - Но брать чужие вещи без разрешения еще хуже. Тем более кому-то их дарить!
Я плакала и не понимала, как мамины вещи могут быть для меня чужими? Но с тех пор я старалась брать только собственные вещи. Однако они почему-то слишком быстро приносили разочарование и интерес к ним так же быстро пропадал. Потому иногда я все-таки брала мамины вещи. Чтобы поиграть в принцессу, я напяливала на себя ее пеньюары, доходившие мне до щиколоток, цепляла тяжелые клипсы на мочки малюсеньких ушей и ковыряла шпильками губную помаду…
В Париже плюс три. У меня минус восемь. Я заварила себе кофе, открыла форточку и закурила. Из окна потянуло запахом пекущихся плюшек. Чьи-то руки месят тесто. Они по локоть в муке. На кухне жарко из-за включенной духовки. Масло стекает по противню, лаская тесто, закрученное в спирали. Это плюшки. Для кого-то. Возможно, и не плюшки, собственно, а…круассаны? Не важно. Пусть будут плюшки. В этом случае здесь запросто, мимолетом, может появиться Карлсон, ориентируясь на запах пухлой сдобы. Только у меня вот нет ни сдобы, ни варенья. И, наверное, он не летает в облачную погоду? Плохая видимость. Наверное, он сейчас в Париже. Лопает джем…

Вот ведь какая фигня получается. Я ненавижу выходить из метро: слепящий свет, жгучий мороз, ветер, живые баннеры. Заброшенный Вашактун. Майя ушли и майя остались… Солнце светит – я его вижу. Но если я его не вижу, оно… вот.. блин(((. Все равно светит. Так, значит, я ненавижу выходить. Из. Метро. И входить в него я тоже ненавижу. Я люблю потеряться в зажмурившихся глазах маленького мальчика, ожидающего подарка-сюрприза: «В какой руке?» Мальчик убегает от меня, а я остаюсь на остановке – ждать маршрутку. Вот по направлению ко мне идет пожилая, нагруженная заботами женщина. Мне кажется она смотрит на меня зло и завистливо. Укрываясь от мороза, женщина выглядит словно вьючный мул, только вместо тюков на ней множество всяких одежек – она укутана в теплую вязанную и флисовую брахмапутру. На мне дорогущая шуба из неважно кого и, видимо, удовлетворенная жизнью физиономия – я только что купила офигенные сапоги, которые мне на хрен не нужны, но все равно невероятно необходимы: в моих руках огромный переливающийся пластиковый пакет с коробкой от Стеллы Маккартни. Тетенька подходит ближе, резко останавливается и демонстративно-пренебрежительно отворачивается, чтобы продолжить монументальное стояние и гордо высматривать свой автобус. Где она свой серп оставила, интересно? Сто процентов оставила, иначе не сносить бы мне головы. Я горестно вздыхаю, чувствуя себя последней сукой. Вдруг вьючная женщина ни с того, ни с сего подрывается с места и уходит прочь. И чего я на нее запала? Женщина себе, и женщина. Мало ли таких? Сама-то я кто?
Моей маршрутки все нет и нет. Я стою с коробкой, оттянутыми мышцами на руках и чувствую взгляд позади себя. Оборачиваюсь и чуть не натыкаюсь носом в злую флисовую тетеньку. Блин. Господи. Что еще за ерунда? Она стоит ровнехонько позади на расстоянии не больше двадцати сантиметров и буравит взглядом мой затылок. В американских фильмах это называется паранойей. На всякий случай отхожу на безопасное расстояние – ну его на фиг. Люди на остановке сменяются слайдами, подъезжает и отъезжает куча всякой всячины – моего драндулета все нет.
- … довольные морды. А чем все заканчивается? Все сдохнут, даже не заржавея…
Что такое тремор? Тремор – это я. Потому что меня начинает трясти: из-за моей спины неожиданно материализуется какой-то тип (а куда делась тетенька? Или это она и есть?). Я не смотрю на него, но его голос в моем ухе, слова и интонация пугают меня до коликов в животе. Он хватает меня за руки, я вырываюсь, он повышает голос и продолжает нести жуткую мистическую чушь. Это не флис, это Вуду. Или того хуже – какая-нибудь первобытная магия, неизвестная современному человечеству… В этот момент мимо остановки норовит пролететь мой автобус; от отчаяния глаза начинает щипать – я что ли собралась разреветься? Выскакиваю на дорогу, голосую, но маршрутка летит дальше сквозь электрический полумрак.
Экстатический Дядька отстает от меня, видя, что я убегаю от него на дорогу. Но мне приходится вернуться обратно. Он это замечает и направляется опять ко мне. Наконец, я рассматриваю его лицо – одутловатое, сгоревшее на солнце, обветренное, распухшее от ссадин и синяков: видимо, кто-то уже его отмутузил за подобное поведение. Лохмотья, надетые на него, развеваются по ветру и словно склизкие щупальца огромного кальмара обволакивают меня и вбирают вовнутрь. Этот человек продолжает бурбулить в мой адрес какие-то ужасти, почти вплотную приблизивши свое лицо к моему. От страха я вновь выскакиваю на дорогу почти под проезжающее мимо такси. Рука с пакетом взмывает вверх, таксист тормозит, юродивый преследует меня и не дает сесть в автомобиль. Не знаю, кто из нас двоих сумасшедший – скорее всего, я – но мы начинаем битву за дверную ручку на таксомоторе. Водитель выскакивает, видя это безобразие, отталкивает городского лешего и помогает мне и моим баулам забраться на переднее сидение. Пророк кричит нам вслед:
- Она убивала твоих детей, а ты ее сажаешь в свою машину!
Меня накрывает, пожилой водитель сочувственно произносит, трогаясь с места:
- Каких только больных сейчас не встретишь. Кто это?
- Не знаю, - стучу зубами, успев подумать о том, когда это я успела убить детей человека, как минимум, лет на сорок старше меня?
Но – ура! – меня везут домой, однако сапоги словно прогорклый блинный ком в горле – выкинуть их что ли прямо в окно? Но неудобно перед шофером. И я еду. В Вашактун. Мне туда надо. Потому что утром опять в метро – на дорогах пробки и мое авто скучает на подземной стоянке. Потому что мне скажут: ты психопатка. Надо делать так, как делают нормальные люди. Нужно следить за выражением лица, ибо его аномалии притягивают к себе параноидальные неприятности.
Но я никому не верю. Откуда мне знать, где норма? Я вру бесконечно в ответ на бесконечное флисовое вранье. И ненавижу себя за это, но поделать ничего не могу. Я неуправляема и своенравна. Двери в метро и из метро доводят меня до белого каления. А теперь еще мне придется отдать триста рублей за такси. И это после того-то, как я спустила последние деньги на сапоги от Стеллы. Но в бутике распродажа. Куда было деваться? Неотвратимость судьбы. Оффтоп.

Я достала из пальто перчатки и натянула их на негнущиеся окоченевшие пальцы. Монетка, выпавшая из моего кармана, покатилась по тротуару. Имеется у меня такая дурацкая привычка засовывать все в карманы: и перчатки, и мобильник, и мелочь, чтобы потом искать, копошиться, не находить и извиняться перед случайными свидетелями сцен моей возни. Опустившись на корточки, сжимая и разжимая бесчувственные пальцы, я увидела лежащее на асфальте маленькое колечко с красным круглым камешком на ободке. Так это не монетка? Я зачем-то подняла колечко и нацепила его на безымянный палец левой руки.
На улице становилось все холоднее, почти полностью стемнело. Я поднялась, поежившись от резко налетевшего порыва ветра, надела перчатки и отправилась к метро – нужно было торопиться.
Куда? Что мне требовалось понять, когда я спешила тенью вдоль стеклянных предновогодних переливающихся разными цветами витрин, отражаясь в них мелькающими слайдами? Что мне нужно было вспомнить, когда я шлепала своими каблучками по лужам, незамечаемых, стоптанных, перемешанных? Когда я стирала своим следом чей-то чужой отпечаток, спускалась в переход и жмурилась от желтого ненастоящего света, глотая, наполнявший переход, коктейль из многочисленных запахов кипящей подземной жизни? Когда я вошла в метро, достав магнитную карту? Зачем-то – зачем? – я направилась к дежурной, прошла бесплатно мимо нее и спустилась к эскалатору, недоуменно разглядывая магнитный пропуск. Ах, да. Его нужно было прислонить к тестеру, загорелась бы зеленая стрелочка – пропуск в подземелье. Странно, почему дежурная не остановила меня? Почему не заорала, словно одержимая:
- Девушка, вы куда? Вернитесь!
Она меня не заметила? Я не существую? Какой-то мужчина, прислонившись к колонне, пытался свернуть огромную газету, для того, видимо, чтобы удобнее было читать ее.
- Как я выгляжу? - спросила у него я.
Мужчина, ничуть не удивившись, ответил:
- Потерянно. Но вполне прилично и симпатично, если вы это имели в виду, - он отвернулся и вновь увлекся конструированием.
Поезда не было слышно, ветер подземки подхватывал мои волосы и швырял их во все стороны, как останки порвавшегося паруса на сокрушенной бурей маленькой одинокой яхте, затерявшейся у необитаемых скал где-то далеко-далеко в океане. Наконец, вдали загромыхал и засвистел состав, возвещая о своем приближении. Его свет ослепил глаза, и я отступила от края платформы, столкнувшись с тем самым мужчиной-газетой.
О чем же я думала, когда шла к метро? Давно приняла за правило записывать все, что необходимо вовремя вспомнить, в блокнотик – на память надежды нет, но ни разу так и не удосужилась записать хотя бы строчку... Я вошла в вагон и опустилась на свободное место сразу у дверей. В стекле напротив отражалось мое бледное, почти белое, осунувшееся лицо. А он сказал, будто я выгляжу симпатично. Врал, значит. Вагон качнуло, и поезд, резко затормозив, остановился. Я ударилась головой о поручень и вспомнила. Прямо как в анекдоте, чес-ное слово: про таких клуш, как я, анеки и сочиняются. Ударилась и вспомнила мальчика. Час назад. В больнице. Ему требовалась срочная пересадка сердца. Знаете, всегда и всюду, твердят о том, что органов для трансплантации не хватает, и вообще, это дело очень щепетильное. Тонкое. Страшное. Смертельно невыносимое. А мальчику – ему было восемь – сегодня повезло.
- Вы согласны? Подпишите разрешение? - какая-то женщина, выражая своим видом крайнюю степень невероятного сострадания, спрашивала меня, ее лицо расплывалось перед глазами, наверное, она слишком близко наклонилась ко мне. Или это я сняла очки? Где мои очки? Я не смогу подписать без очков, вокруг туман и качка. Кажется, я не переношу качки. Чувствую, как меня начинает тошнить. О, мама. Где же туалет? Или раковина. Я пытаюсь подняться, но понимаю, что у меня нет ног. Где мои ноги? Еще утром они у меня были…
Чей-то знакомый голос глухо зазвучал откуда-то издалека, из прошлой жизни:
- Вы не могли бы оставить ее в покое? Она только что потеряла…
Они говорили что-то еще, обрывки фраз долетали до меня, и я кое-как смогла понять, что нельзя откладывать трансплантацию, пока сердце донора живо.
И тогда я подписала.
- Мне нужно в туалет, - просипела я, возвращая авторучку, голос не слушался.
- Вас проводить? - кто-то тронул мой локоть.
- Я сама.
Без ног я встала и пошла куда-то, мимо туалета, в надежде справиться с морской болезнью. На улице, вынимая перчатки из кармана пальто – в моих карманах постоянный хаос – я выронила монетку на асфальт. И нужно была мне эта монетка? В потемках я пошарила по тротуару и наткнулась на маленькое колечко. На ладони оно ярко и ослепительно блестело в свете фонарей и фар летящих по дороге машин. Я поднесла кольцо к глазам: камень светился алым светом. Прикоснувшись к камешку пальцем, я вдруг поняла, что он пульсирует. Сжав кольцо в ладони, я зажмурила глаза, пытаясь справиться со слезами – это ветер. Это из-за него слезились глаза. Вдохнув в себя леденящего ветра, я надела перстенек на безымянный палец левой руки. Вагон тронулся и плавно поплыл в освещенную электровспышками темноту. Я вспомнила. Стянув перчатки, уставилась, стараясь не мигать и не дышать, на безымянный палец. Левой руки. Кольца не было. Ветра тоже. Но глаза защипало, и я не смогла справиться со слезами. Смотря на свое отражение в окне метрошного вагона, я видела, как мои очертания растворяются на стекле, размываются и превращаются в тусклый свет быстро сгорающих люминесцентных ламп суматошного андеграунда…

Сигариллы вайн – petra scandali
И, можно подумать,
Кроме сиг и вайн – я на нуле
Под коркой
тонкой
льда мечусь – и не туда, и не сюда
У тебя характер – мне говорят
А у кого его нет?
Вопросом ответ
выпускаю с дымом-бульканьем
Я – Рыбы
Только не те, что плавают
глубоко и мыслями
Я из тех, что курят
высунув
нос, пробив
лед
Сигариллы с ароматом
мяты
И вина – не допьяна
Для того
чтобы дышать у поверхности
Или не дышать – кверху брюхом…

Мой беззащитный чемоданчик с хвостом акулы по бокам
Летит и скачет по ухабам, рисуя тенором роман.
На светофоре тучи встряли - у них закончился бензин.
Им листопад в сердцах сигналит: иль задавлю, иль уходи!
Я, каблуки вовнутрь заправив, ресницы выровняв пилой,
Одев триста пятнадцать правил, в подземку взмыв, бреду домой.
Ко мне еще вернешься, глупый, потухнешь без меня дотла,
Мой саквояж кудрявоокий, чернильно-мутная заря...
И, задохнувшись кислородом у микроскопа на Луне,
Рыдаю черство за балконом, со щек сдирая летний снег, , ,

А я-то сразу тебя - в систему небесных координат
Незамедлительно нараспашку окно -
смотрите! Видите? Кружась, обвиваясь вокруг нас
Что они скажут - мне безразлично
Узкие брюки в шотландку
наспех заправлены в кофе со сливками
Капли дождя с козырька балкона
подхвачены суховея вихрями
клиньями в круг калейдоскопа
найденного на чердаке детства...
Кофе стынет. Стук неподдающейся старой фрамуги
Шепот тлеющей сигареты: не спеши
Морщинки у переносицы щекочут
отлучками-появлениями...
итак. В созвездии Хамелеон
тридцать одна звезда.
И взгляд не нужно вооружать.
Фаянсовая балерина на комоде
вне движений прямо перед собой
упрямо, стойко глазами
буравит воздух.
А я зачем-то
без телескопа и лупы
на небосвод звезды вешаю
Глупая...

Существуют какие-то мгновения в раннем воскресном утре – между щелчками переключателей света у соседей (это они всего лишь в туалет встали, завидую) и остывающим на подоконнике подле пепельницы кофе с молоком – когда где-то случаются какие-то чудеса. Они случаются, я знаю. Просто я не до конца проснулась и не успеваю их фиксировать. У меня вялое и противное утро на носу, когда все раскладывается по пунктам (а кому охота пахать в воскресенье?):
1. Чистка зубов (пасту подарила мама «со спичечную головку выдавливай, не больше, она очень сильная!» - хм!).
2. Свистящий на всю квартиру чайник (как всегда, прокараулила – спят же все!!!)
3. Апчхи! Как назло чихнула, когда докрашивала ну, совсем последнюю ресничку – теперь полвека черные. Епть. Срочно смывать тушь, придется идти ненакрашенной.
4. Я вываливаюсь из подъезда, натягивая узкие перчатки, каблуки расползаются по гололеду, но ходить на сплошной подошве ниже моего достоинства.
5. На улице почти никого, хотя уже половина восьмого. Ближе к метро появляются хомо люденс, другие появиться не могут. Они далеко. В монастырях, скитах: уединившись, молятся о спасении наших заигравшихся душ.
6. Двери в метро захлопываются. Я нахожу свободное местечко, ибо их полно в вагоне. Достаю своего Кортасара. «Чудесные занятия». Чудесные, блин, у меня занятия. Сидеть тут. И ехать. Куда, я еду. И, главное, зачем? У меня одна мечта: чтобы мне не хотелось есть и пить. Никогда. Во-первых, это экономия, во-вторых, терпеть не могу терпеть, когда мы, люди, как полные идиоты, с кропотливость и въедчивостью рассматриваем мотолыжки для холодца (а как же – Новый год!) и проверяем сроки годности на йогуртах. Набиваем себе полные тележки, выкладываем дома в холодильник, и по невидимым усам стекает слюна: какое все вкусное и красивое!
7. Чтобы такое придумать этакое, чтобы отключить свои животные инстинкты? А, может, токсикоз – это выход? Надо изучить его природу. Пусть у меня будет постоянный токсикоз, я стану есть совсем чуть-чуть, ложечку мюсли, кусочек колбаски, чтобы только не помереть. А в остальном, моя натура станет очищаться от греха и страстей. Правда, у меня пока не было токсикоза, и мне неизвестно, что именно он из себя представляет, но выживают же беременные. Эх, а ребеночка, между прочим, тоже охота. В классе седьмом мне, правда, хотелось его сильнее, чем сейчас, но все же…
8. Упс. Моя станция. Думаю о какой-то ерунде, ребеночки, мотолыжки, токсикоз. Кукушка. Чуть не проехала свой выход, ведь и так опоздала. Хорошо, сегодня шефа не будет. Хоть какое-то самоудовлетворение…

В сегодняшние планы входило: Играть пастораль. Спокойно. Смеяться без повода. Нужно. Отправиться в гости. К другу. Надеяться. Так устроено. Меняются планы. Гадство. Не жизнь, а сплошное блядство! Летят мимо идиллии По туманной, чужой Piccadilly… А мне бы сунуть нос под одеяло – Меня бы тогда не стало. Нет, я бы была, конечно. Но, как минимум представляла бы себя в животике у мамы – где (знают, все, знают) тепло и совсем не страшно…